Тургенев конопля

тургенев конопля

Тургенев конопля

Мешки для мусора на 30-35-40 л. Мешки для мусора на 30-35-40 л. Мешки для мусора на 30-35-40 л.

Мешки для мусора на 30-35-40 л. Мешки для мусора на 90 120. Мешки для мусора на 90 120.

Тургенев конопля семена конопли в воронеже купить тургенев конопля

Эта фотографии сортов конопли таким

Мешки для мусора на 90 120.

Поисковик тор браузера hydraruzxpnew4af 974
Тургенев конопля Мешки для мусора на 90 120. Мешки для мусора на 90 120. Мешки для мусора на 90 120.
Фонд город без наркотиков 2018 Марихуана скачать торрент бесплатно
Тургенев конопля Мешки для мусора на 50-60-70 л. Мешки для мусора на 50-60-70 л. Мешки для мусора на 50-60-70 л.
Цена на марихуану киев Убунту как установить тор браузер gydra
Тургенев конопля Мешки для мусора на 90 120. Мешки для мусора на 90 120. Мешки для мусора на 50-60-70 л.

КАК НАСТРОИТЬ ВИДЕО В БРАУЗЕРЕ ТОР HYDRARUZXPNEW4AF

Мешки для мусора на 30-35-40 л. Мешки для мусора на 30-35-40 л. Мешки для мусора на 30-35-40 л.

Обороты с союзом как не выделяются запятыми: 1 ежели на 1-ый план в обороте выступает значение происшествия вида деяния на вопросец как? Толстой ; Отец и мама ей как чужие Добролюбов ; Я смотрел как очарованный Арсеньев ; Поэма была произнесена как признание Федин ; Все относились к Ване как к собственному человеку Пришвин ; Он говорил о обычных вещах как о кое-чем необычайно увлекательном Паустовский ; Пришвин задумывался о для себя как о поэте , «распятом на кресте прозы» Паустовский ; Льды как льды , пустыни как пустыни Каверин ; Все как на картинах : и горы, и лес, и вода; Все как традиционно , лишь часы стояли; Скота у него как муравьев в муравейнике.

За базу взят «Справочник по правописанию, произношению и литературному редактированию» Розенталя Д. Перейти к основному содержанию. Российский язык. Сравнительный оборот. Разделы Орфография Пунктуация XX. Знаки препинания в конце предложения и при перерыве речи XXI. Тире меж членами предложения XXII. Знаки препинания при циклических словах XXIV. Знаки препинания в предложениях с обособленными членами XXV.

Начался ввод во владение новейших 2-ух помещиц, которые также возникли на крыльце и на которых исправник указывал рукой, когда, слегка наморщив одну бровь и одномоментно придав собственному беззаботному лицу вид суровый, он внушал крестьянам о «послушании». Он бы мог обойтись и без этих внушений: наиболее смирных физиономий, чем у харловских фермеров, я полагаю, в природе не существует.

Облеченные в худые армяки и прорванные тулупы, но очень туго подпоясанные, как это постоянно водится в праздничных вариантах, они стояли бездвижно, как каменные, и, как лишь исправник испускал междометие вроде: «Слышите, черти!

Осознаете, дьяволы! Мало меньше робели и самые понятые. Невзирая на просьбы исправника, Харлов не пожелал выйти вкупе с дочерьми на крыльцо. На него, по совершении акта, отыскало нечто вроде грусти. Лицо его опять побледнело. Это новое, небывалое выражение грусти так не много шло к пространным и дебелым чертам Мартына Петровича, что я решительно не знал, что подумать! Уж не меланхолия ли на него находит? Фермеры, разумеется, с собственной стороны также чувствовали недоумение.

И в самом деле: «Барин живехонек — вот он стоит, да еще какой барин: Мартын Петрович! И вдруг он ими владеть не будет Недоумение фермеров, естественно, от этого не рассеялось и не уменьшилось. Они еще пуще окаменели и даже как бы закончили глядеть. Группа дворовых в числе их находились две здоровые девки, в маленьких ситцах и с таковыми икрами, схожих которым созидать можно разве на «Страшном судилище» Микель-Анжело , да еще один, уже совершенно ветхий, от древности даже заиндевевший, полуслепой человек в шершавой фризовой шинели — он, по слухам, был при Потемкине «валторщиком» — казачка Максимку Харлов для себя предоставил , группа эта выказывала большее оживление, чем крестьяне; она по последней мере переминалась на месте.

Сами новейшие помещицы держались чрезвычайно принципиально, в особенности Анна. Стиснув свои сухие губки, она упрямо глядела вниз Не много хорошего обещала дворовым ее строгая фигура. Евлампия тоже не поднимала глаз; лишь раз она обернулась и, как будто с удивлением, медлительно окинула. Слёткин — тот поменялся больше всех. Во всем существе его проявилась торопливая бодрость, как будто аппетит его пронимал; движения головы, ног остались подобострастными по-прежнему, но как забавно расправлял он руки, как хлопотливо передвигал лопатками!

Священник облачился в старенькую, еле живую ризу; еле живой дьячок вышел из кухни, с трудом раздувая ладан в древнем медном паникадиле. Молебен начался. Харлов то и дело вздыхал; класть земные поклоны он по тучности не мог, но, крестясь правой рукой и наклоняя голову, указывал перстом левой руки на пол. По окончании молебна и водосвятия, при этом все присутствующие, даже слепой потемкинский «валторщик», даже Квицинский, помочили для себя глаза святой водой, Анна и Евлампия еще раз, по приказанию Мартына Петровича, благодарили его земно; и здесь, в конце концов, наступил момент завтрака!

Кушаний было много, и все превкусные; мы все наелись страшно. Возникла неизбежная бутылка донского. Исправник, как человек, больше всех нас знакомый со светскими обычаями, ну, да и как представитель власти, 1-ый назначил тост за здоровье «прекрасных владелиц!

Позже он же предложил нам испить за здравие наипочтеннейшего и наивеликодушнейшего Мартына Петровича! При слове: «великодушнейший», Слёткин взвизгнул и бросился целовать собственного благодетеля Но здесь произошел не совершенно приятный, как говорится, пассаж. А именно: Сувенир, который с самого начала завтрака пил безостановочно, в один момент поднялся, весь красноватый, как бурак, со стула и, указывая пальцем на Мартына Петровича, залился своим дряхлым, дрянным хохотом.

А вот вы, братец, сестрицу мою, супругу вашу, уморили — за то сейчас и самих себя похерили Да и ты молчи, щенок! Если я, Мартын Петров Харлов, порешил оный раздельный акт составить, то кто же может его уничтожить? Против моей воли пойти? Да в свете власти таковой нет Дело вы сделали великое, ну, а как, сохрани бог, вправду Я глянул украдкой на обеих дочерей Мартына Петровича.

Анна так и впилась очами в говорившего, и уж, естественно, наиболее злого, змеиного и в самой злобе наиболее прекрасного лица я не видывал! Евлампия отворотилась и руки скрестила; презрительная усмешка наиболее чем когда-нибудь скрутила ее полные розовые губки. Харлов поднялся со стула, разинул рот, но, видно, язык изменил ему Он вдруг стукнул кулаком по столу, так что всё в комнате подскочило и задребезжало.

Зря вы гневаться изволите; вот у вас лицо как будто перекосилось. Харлов посмотрел на Евлампию; она не шевелилась, хотя сидевший подле нее Житков и толкал ее под бок. И чиновный вы человек, а слова ваши самые вздорные. А вообщем, дело изготовлено, решению моему отмены не будет Ну, и счастливо оставаться!

Я уйду. Я тут больше не владелец, я гость. Анна, заботься ты, как знаешь; а я к для себя в кабинет уйду. Мартын Петрович повернулся к нам спиною, и не прибавив больше ни слова, медлительно вышел из комнаты. Внезапное удаление владельца не могло не расстроить нашей компании, тем наиболее, что и обе хозяйки тоже вскорости пропали.

Слёткин зря старался удержать нас. Исправник не преминул упрекнуть стряпчего в неприемлимой его откровенности. Так же небось и у вас в кармашке посиживает, как и у нас грешных! Священник меж тем, уже стоя на ногах, но предчувствуя скорый конец трапезы, беспрестанно посылал в рот кусочек за кусочком. На возвратном пути никто не мешал Сувениру кривляться и болтать, так как Квицинский объявил, что ему надоели все эти «никому не нужные» безобразия, и до этого нас отправился домой пешком.

На его место к нам в карету сел Житков; отставной майор имел очень недовольный вид и то и дело, как таракан, поводил усами. Погодите, то ли будет! Зададут феферу и вам! Ах вы, женишок, женишок, горе-женишок! Возвратившись домой, я сказал всё виденное мною матушке. Она выслушала меня до конца и несколько раз покачала головою. На последующий день Мартын Петрович приехал к обеду.

Матушка поздравила его с благополучным окончанием затеянного им дела. Лишь вот что доложу для вас, — прибавил он с расстановкой — Не смутили меня вчерась пустые Сувенировы слова; даже сам государь стряпчий, хоть. Неужто же она не чувствует? Сестра ее, Анна, — ну, та всё как следует.

Та — тонкая! А Евлампия, — ведь я ей — что греха таить! Неужто же ей не жалко меня? Стало быть, мне плохо приходится, стало быть, чую я, что не жилец я на сей земле, если всё им отказываю; и точно каменная! Кланяться — кланяется, а благодарности не видать. А у Евлампии, доложу для вас, — что у меня, что у ней: характер всё едино. Казацкая кровь — а сердечко, как уголь горячий! К Митрофанию съездишь либо в Киев? Либо, может быть, в Оптину пустынь отправишься, так как она по соседству?

Там, молвят, таковой святой проявился инок Все грехи насквозь лицезреет. Что ты! Господь с тобою! Вот то-то вот и есть! Послушался бы меня намедни, как советоваться приезжал! А сейчас вот ты себя мучить будешь — заместо того, чтоб о душе помышлять!

Мучить ты себя будешь — а локтя все-же не укусишь! Сейчас вот ты жалуешься, трусишь Этот упрек, казалось, в самое сердечко кольнул Харлова. Вся прежняя его гордыня так волной и прилила к нему. Он встряхнулся и подбородком двинул вперед. Но господь бог ведает здесь он поднял руку над головою , что быстрее шар земной в раздробление придет, чем мне от собственного слова отступиться, либо Означает, были причины! А дочери мои из повиновения не выдут, во веки веков, аминь!

Если ты в самом деле в домочадцах собственных так уверен, ну и слава для тебя, господи! Голову ты мне совершенно размозжил! Мартын Петрович извинился, вздохнул раза два и умолк. Матушка снова упомянула о Киеве, о Оптиной пустыни, о отце Макарии Харлов поддакивал, говорил, что «нужно, необходимо До самого отъезда он не развеселился; от времени до времени сжимал и разжимал руку, глядел для себя на ладонь, говорил, что ему страшнее всего умереть без покаяния, от удара, и что он зарок для себя дал: не сердиться, так как от сердца кровь портится и к голове приливает Притом же он сейчас от всего отстранился; с какой стати он сердиться будет?

Пусть остальные сейчас трудятся и кровь для себя портят! Прощаясь с матушкой, он странноватым образом посматривал на нее: вдумчиво и вопросительно Сдается мне, что больно отлично сказано, а осознать никак не могу. Не растолкуете ли вы мне, благодетельница? Я вот вернусь, а вы мне растолкуете. Она не что другое, как то, что дух, понеже есть легче, тоньше и еще проницательнее тех стихий, коим отдан был под власть, но и самой электрической силы, то он хим образом чистится и стремится до тех пор, пока не ощутит равно духовного для себя места Дня три спустя она получила весть, что супруг ее сестры скончался, и, взяв меня с собою, отправилась к ней в деревню.

Матушка располагала провесть у ней месяц, но осталась до поздней осени — и мы лишь в конце сентября возвратились в нашу деревню. 1-ое весть, которым встретил меня мой камердинер Прокофий он же числился господским егерем , было то, что вальдшнепов налетело видимо-невидимо и что в особенности в березовой роще около Еськова харловского имения они так и кишат.

До обеда оставалось еще часа три; я тотчас схватил ружье, ягдташ и вкупе с Прокофием и легавой собакой побежал в Еськовскую рощу. Вальдшнепов в ней мы отыскали вправду много — и, выпустивши около 30 зарядов, уничтожили штук 5 Спеша с добычей домой, я увидел около дороги пахавшего мужчины. Лошадка его тормознула, и он, слезливо и злостно ругаясь, нещадно дергал веревочной вожжою ее набок загнутую голову. Я вгляделся в несчастную клячу, у которой ребра чуток не прорывались наружу и облитые позже бока судорожно и неровно вздымались, как худые кузнечные меха, — и тотчас признал в ней старенькую чахлую кобылу со шрамом на плече, столько лет служившую Мартыну Петровичу.

Охота нас обоих так «всецело» впитала, что мы до того мгновенья ни о чем другом не говорили. Здесь без вас порядки отправь, — промолвил с легкой усмешкой Прокофий в ответ на мой ошеломленный взор, — беда! Боже ты мой! Сейчас у их Слёткин государь всем орудует. На сухояденье посиживает — чего же больше? Порешили его совершенно. Того и смотри, со двора сгонят.

Не нужно, мол; поверни, дескать, оглобли назад. Произнесенное дело: Слёткин всем заправляет. Эх, барин, произнес бы я для вас Дела здесь подошли такие, что и Вправду, собака моя тормознула как вкопанная перед широким дубовым кустиком, которым заканчивался узенький овраг, выползавший на дорогу.

Мы с Прокофием подбежали к собаке: из кустика поднялся вальдшнеп. Мы оба выстрелили по нем и промахнулись; вальдшнеп переместился; мы направились за ним. Суп уже был на столе, когда я возвратился. Матушка побранила меня. Я поднес ей убитых вальдшнепов: она и не поглядела на их. Не считая ее, в комнате находились Сувенир, Квицинский и Житков. Отставной майор забился в угол, — ни отдать ни взять провинившийся школьник; выражение его лица являло консистенция смущения и досады; глаза его покраснели Можно было даже пошевелить мозгами, что он незадолго перед тем всплакнул.

Матушка продолжала быть не в духе; мне не стоило огромного труда додуматься, что поздний мой приход был здесь ни при чем. Во время обеда она практически не разговаривала; майор время от времени возводил на нее жалостные взоры, кушал, но, исправно; Сувенир.

Разуму непостижимо! Я полагаю, он, что и говорят-то ему — ничего не осознает. Придавили ужа вилами! Предсказание Сувенира оказалось справедливым. Мартын Петрович не захотел поехать к матушке. Она сиим не удовольствовалась и выслала к нему письмо; он прислал ей четвертушку бумаги, на которой большими знаками были написаны последующие слова: «Ей-же-ей, не могу. Стыд уничтожит.

Пущай так пропадаю. Не мучьте. Харлов Мартынко». Слёткин приехал, но не в тот день, когда матушка «приказывала» ему явиться, а целыми днями позднее. Матушка повелела провести его к для себя в кабинет Бог ведает, о чем у их велась беседа, но длилась она недолго: с четверть часа, не наиболее. Слёткин вышел от матушки весь красноватый и с таковым ядовито-злым и дерзостным выражением лица, что, встретившись с ним в гостиной, я просто остолбенел, а здесь же вертевшийся Сувенир не закончил начатого хохота.

Матушка вышла из кабинета тоже вся красноватая в лице и объявила во всеуслышание, чтобы государя Слёткина ни под каким видом. За обедом она вдруг воскликнула: «Каков дрянной жиденок! Я ж его за уши из грязищи вытащила, я ж его в люди вывела, он всем, всем мне должен — и он смеет мне говорить, что я зря в их дела вмешиваюсь! Что Мартын Петрович блажит — и что ему потакать нереально.

Жиденок мерзкий! Ротой командовал! Воображаю, как она тебя слушалась! В управляющие метил! Неплох бы вышел управляющий! Квицинский, сидевший на конце стола, улыбнулся про себя не без злорадства, а бедный Житков лишь усами повел да брови поднял и всем своим волосатым лицом уткнулся в салфетку. Опосля обеда он вышел на крыльцо покурить, по обыкновению, трубочку — и таковым он мне показался ничтожным и сиротливым, что я, хотя его и недолюбливал, но здесь присоседился к нему. Я считал — вы издавна женились.

И сказал бы я для вас, Дмитрий Семенович, все его ехидные поступки, но матушку вашу боюсь прогневить! Уж и так Он стукнул себя кулаком в грудь. Вытерпи, старенькый служака, терпи! Царю служил верой-правдой Не щадил пота-крови, а сейчас вот до что довертелся! Будь то в полку и дело от меня зависящее, — продолжал он опосля недлинного молчания, судорожно насасывая собственный черешневый чубук, — я б его Житков вынул трубку изо рта и устремил взгляд в место, как бы внутренно любуясь вызванной им картиной.

Сувенир подбежал и начал шпынять майора. Я отошел от их в сторону — и отважился во что бы то ни стало своими очами увидать Мартына Петровича Детское мое любопытство было сильно задето. На иной день я снова с ружьем и с собакой, но без Прокофия, отправился в Еськовскую рощу.

День выдался чудесный: я думаю, не считая Рф, в сентябре месяце нигде схожих дней и не бывает. Тишина стояла таковая, что можно было за 100 шагов слышать, как белка перепрыгивала по сухой листве, как оторвавшийся сучок сначала слабо цеплялся за остальные ветки и падал, в конце концов, в мягенькую травку — падал навсегда: он уж не шелохнется, пока не истлеет. Воздух ни теплый, ни свежайший, а лишь пахнущий и как будто кисленький, немножко, приятно щипал глаза и щеки; узкая, как шелковинка, с белоснежным клубочком в центре, длинноватая сеть плавненько налетала и, прильнув к стволу ружья, прямо вытягивалась по воздуху — символ неизменной, теплой погоды!

Солнце светило, но так кротко, хоть бы луне. Вальдшнепы попадались достаточно часто; но я не направлял на их особого внимания; я знал, что роща доходила практически до самой усадьбы Харлова, до самого плетня его сада, и пробирался в ту сторону, хоть и не мог для себя представить, как я в самую усадьбу проникну, и даже колебался в том, следовало ли мне стараться просочиться туда, так как матушка моя гневалась на новейших хозяев.

Живые людские звуки почудились мне в недальнем расстоянии. Я стал прислушиваться Кто-то шел по лесу Голоса были мне знакомы. Женское голубое платьице мелькнуло через поредевшие ореховые кусты; рядом с ним показался черный кафтан. Еще мгновенье — и на поляну, в 5 шагах от меня, вышли Слёткин и Евлампия. Они в один момент смутились. Евлампия тотчас отступила назад в кустики. Слёткин поразмыслил — и приблизился ко мне.

На лице его уже не замечалось и следа того подобострастного смирения, с которым он, месяца четыре тому назад, расхаживая по двору харловского дома, перетирал трензель моей лошади; но и того дерзкого вызова я на нем прочитать не мог, того вызова, которым это лицо так поразило меня накануне, на пороге матушкина кабинета. Оно осталось по-прежнему белоснежным и пригожим, но казалось солидней и шире. Мы не препятствуем Мы вас не гоним — и даже чрезвычайно рады Вот и Евлампия Мартыновна то же произнесет.

Евлампия Мартыновна, пожалуйте сюда! Куда вы забились? Голова Евлампии показалась из-за кустов; но она не подошла к нам. Она еще похорошела за крайнее время — и как будто еще выросла и раздобрела. Вы хоть еще молоды, но разум уже имеете реальный. Матушка ваша вчерась на меня прогневаться изволила — никаких от меня резонов принять не желала, а я как перед богом, так и перед вами доложу: ни в чем я не повинен. С Мартыном Петровичем по другому поступать невозможно: совершенно он в младенчество впал.

Нельзя же нам исполнять все его капризы, помилуйте. А уважение мы ему оказываем как следует! Спросите хоть Евлампию Мартыновну. Евлампия не шевелилась; рядовая презрительная ухмылка бродила по ее губам — и неласково глядели прекрасные глаза. Меня в особенности смущала эта лошадка, находящаяся во владении мужчины.

Да помилосердуйте — куда же она годилась? Лишь сено даром ела. А у мужчины она все-же пахать может. Мы в экипаже ему не отказываем. В нерабочие дни с нашим удовольствием! Она крутила около пальцев несколько стеблей подорожника и отсекала им головки, ударяя их друг о дружку.

Но извольте сами рассудить: ну, что бы он стал у Мартына Петровича делать? Баклуши бить; больше ничего. И служить-то как следует он не может — по причине собственной глупости и младых лет. А сейчас мы его к шорнику в учение дали. Выйдет из него мастер неплохой — и для себя пользу принесет, и нам будет оброк платить. А в нашем небольшом хозяйстве это вещь важная-с! В нашем небольшом хозяйстве ничего спускать не следует!

Была одна книжка — да, благо, запропастилась куда-то И что за чтение в его лета! Сам же он убеждал, что больше ничего в сем мире не хочет, как лишь о душе собственной хлопотать. Хоть бы он то сообразил, что сейчас всё как-никак — а наше.

Говорит тоже, что жалованье мы ему не выдаем; да у нас самих средства не постоянно бывают; и на что они ему, когда на всем готовом живет? А мы с ним по-родственному обращаемся; истинно для вас говорю. Комнаты, к примеру, в которых он жительство имеет, уж как нам нужны! Даже о том помышляем, как бы ему развлечение доставить. Вот я к Петрову дню а-атличные крючки в городке ему купил — истинные английские: дорогие крючки!

Чтоб рыбу удить. У нас в пруду караси водятся. Посиживал бы да удил! Часик, иной посидел — ан ушица и готова. Самое для старичков степенное занятие! Ну, а сейчас совершенно тих стал. Поэтому — пользу свою увидел. Маменька ваша — и боже ты мой! Известно: барыня властью своею дорожит тоже, не ужаснее, как, бывало. Мартын Петрович; ну, а вы зайдите сами, поглядите — да при случае и замолвите словечко.

Я Натальи Николаевны благодеянья чрезвычайно чувствую; но нужно же жить и нам. Талагаю-то этому? Век собственный в бойцах считался — а здесь хозяйством заняться вздумал. Я, говорит, могу с крестьянином экзекуцию чинить. Поэтому — я привык по роже бить. Ничего-с он не может. И по роже бить необходимо умеючи. А Евлампия Мартыновна сама ему отказала.

Совершенно неподходящий человек. Всё наше хозяйство с ним бы пропало! Да вот еще! Не будет ли у вас щеночка от вашей сучки? Чрезвычайно бы одолжили! Помнится, когда я остался один, меня занимала мысль: как это Харлов не прихлопнул Слёткина так, «чтобы лишь мокро было на том месте, где он находился», и как это. Слёткин не страшился схожей участи? Видно, Мартын Петрович точно «тих» стал, подумалось мне — и еще посильнее захотелось пробраться в Еськово и хоть одним глазком поглядеть на того колосса, которого я никак не мог вообразить для себя загнанным и смирным.

Я добился уже опушки, как вдруг из-под самых ног моих, с мощным треском крыл, выскочил большой вальдшнеп и помчался в глубь рощи. Я прицелился; ружье мое осеклось. Чрезвычайно мне стало досадно: птица уж, больно была хороша, и я отважился попробовать, не подниму ли я ее снова? Я пошел в направлении ее полета и, отойдя шагов двести, увидел на маленькой лужайке, под развесистой березой, не вальдшнепа — а того же государя Слёткина.

Он лежал на спине, заложив обе руки под голову, и с довольной ухмылкой посматривал ввысь, на небо, слегка покачивая левой ногой, закинутой на правое колено. Он не увидел моего приближения. По лужайке, в пары шагах от него, медлительно, с опущенными очами, похаживала Евлампия; казалось, она находила чего-то в травке — грибов, что ли, время от времени наклонялась, протягивала руку и напевала вполголоса.

Я тормознул тотчас и стал прислушиваться. Сначала я не мог осознать, что это она такое поет, но позже я отлично признал последующие известные стихи древней песни:. Евлампия пела всё громче и громче; в особенности сильно протянула она крайние слова.

Слёткин всё лежал на спине да похихикивал, а она всё как как будто кружила около него. Мы оба разом вскрикнули, и оба кинулись в различные стороны. Мне некогда да и не к чему было размышлять о том, что я увидел. Лишь вспомнилось мне слово «присуха», которое я не так давно пред тем вызнал и значению которого я много дивился. Я пошел вдоль садового плетня и чрез несколько мгновений из-за серебристых тополей они еще не утратили ни 1-го листа и пышно ширились и поблескивали увидал двор и флигели Мартына Петровича.

Вся усадьба показалась мне подчищенной и подтянутой; всюду замечались следы неизменного и серьезного надзора. Анна Мартыновна возникла на крыльце и, прищурив свои бледно-голубые глаза, долго глядела в направлении рощи. В камыше посиживает и с удою. Рыбу, что ль, ловит, бог его знает. Мужчина побежал исполнять ее приказание, а она постояла еще несколько минут на крыльце и всё смотрела в направлении рощи. Позже она тихонько погрозилась одной рукою и медлительно возвратилась в дом.

Анна Мартыновна имела вид раздраженный и как-то в особенности прочно сжимала свои и без того тонкие губки. Одета она была небережно, и прядь развитой косы падала ей на плечо. Но, невзирая ни на небрежность ее одежды, ни на ее раздражение, она по-прежнему казалась мне симпатичной, и я с великой охотой поцеловал бы ее неширокую, тоже как как будто злую руку, которою она раза два с досадой отбросила ту развитую прядь.

Я взошел на плотину, глянул туда, сюда Нигде Мартына Петровича не было видно. Я отправился вдоль 1-го из берегов пруда — и, в конце концов, в самой практически его голове, у маленького залива, среди плоских и поломанных стеблей порыжелого камыша, увидел громадную, серую глыбу Я присмотрелся: это был Харлов. Без шапки, вздыбленный, в прорванном по швам холстинном кафтане, поджав под себя ноги, он посиживал бездвижно на голой земле; так бездвижно посиживал он, что куличок-песочник при моем приближении сорвался с высохшей тины в 2-ух шагах от него и полетел, дрыгая крылышками и посвистывая, над аква гладью.

Стало быть, уже издавна никто в его близости не шевелился и не стращал его. Вся фигура Харлова до того была необычайна, что собака моя, как лишь увидала его, круто уперлась, поджала хвост и зарычала. Он немножко повернул голову и уставил на меня и на мою собаку свои одичалые глаза. Много его меняла борода, хотя маленькая, но густая, курчавая, в белоснежных вихрах, наподобие смушек. В правой его руке лежал конец удилища, иной конец слабо колыхался на воде.

Сердечко у меня невольно иокнуло; но я собрался с духом, подошел к нему и поздоровался с ним. Он медлительно заморгал, как будто спросонья. И какая могла быть ловля в сентябре?! Он, хотя и похудел сильно, но все-же казался исполином; но в какое он был одет рубище и как погрузился весь! Она чрезвычайно огорчилась вашим отказом, — прибавил я, — она никак не ждала, что вы не захотите к ней приехать. Не был? Что для тебя тут делать?

Говорить со мной нечего. Не люблю. В младых летах будучи, и я по данной нам дорожке бегал. Лишь отец у меня Отхлестал отец меня арапником — и шабаш! Много баловаться! Поэтому я его уважал Там сейчас хозяйство идет на славу. Ну да и бестия же! Ты, чай, помнишь, у меня были дочери. Они тоже хозяйки А я стар становлюсь, брат; отстранился.

На покой, знаешь Харлов снова понурился — и мне показалось, что его потемневшие, как бы землей перекрытые щеки слегка покраснели. Ободренный сиим молчаньем, я отважился быть откровенным, действовать прямо, начистоту. Не забудьте — мне было всего пятнадцать лет. Я знаю, как ваш зять с вами поступает — естественно, с согласия ваших дочерей. И сейчас вы в таком положении Но для чего же унывать? Харлов всё молчал и лишь удочку уронил, а я-то — каким умницей, каким философом я себя чувствовал!

Это было чрезвычайно великодушно с вашей стороны — и я вас упрекать не стану. В наше время это очень редкая черта! Но ежели ваши дочери так неблагодарны, то для вас следует оказать презрение Я посмотрел на него попристальнее и остолбенел окончательно: Мартын Петрович плакал!! Слезинка за слезинкой катилась с его ресниц по щекам Он дрыгнул всем телом как-то вбок и оскалился, точно кабан; я схватил ружье и бросился бежать.

Собака с лаем пустилась вслед за мною! И она тоже ужаснулась. Возвратившись домой, я, очевидно, матушке ни единым словом не намекнул на то, что лицезрел, но, встретившись с Сувениром, я — чёрт знает почему — поведал ему всё. Этот неприятный человек до того обрадовался моему рассказу, так визгливо смеялся и даже прыгал, что я чуток не побил его. Чрезвычайно мне надоел Сувенир, и раскаивался я в собственной неприемлимой болтливости Житков, которому он передал мой рассказ, посмотрел на дело несколько по другому.

Предчувствие его насчет воинской команды не реализовалось, — но вышло вправду нечто необычное. В половине октября, недельки три спустя опосля моего свидания с Мартыном Петровичем, я стоял у окна моей комнаты, во втором этаже нашего дома — и, ни о чем не помышляя, уныло поглядывал на двор и на пролегавшую за ним дорогу. Погода уже 5-ый день стояла отвратительная; о охоте нереально было и помышлять. Всё живое поспряталось; даже воробьи притихли, а грачи издавна пропали.

Ветер то глухо завывал, то свистал порывисто; низкое, без всякого просвету небо из неприятно белоснежного цвета переходило в свинцовый, еще наиболее наизловещий цвет — и дождик, который лил, лил неумолчно и беспрестанно, в один момент становился еще крупнее, еще косее и с визгом расплывался по стеклам. Деревья совершенно истрепались и какие-то сероватые стали: уж, кажется, что было с их взять, а ветер нет-нет — да снова примется тормошить их.

Везде стояли засоренные мертвыми листьями лужи; большие волдыри, то и дело лопаясь и возрождаясь, вскакивали и скользили по ним. Грязюка по дорогам стояла невылазная; холод проникал в комнаты, под платьице, в самые кости; невольная дрожь пробегала по телу — и уж как становилось дурно на душе!

Конкретно дурно — не обидно. Казалось, уже никогда не будет на свете ни солнца, ни блеска, ни красок,. Вот стоял я так в раздумье у окна — и помню я: темнота набежала внезапная, голубая темнота, хотя часы демонстрировали всего двенадцать.

Вдруг мне почудилось, что через наш двор — от ворот к крыльцу промчался медведь! Правда, не на четвереньках, а таковой, каким его рисуют, когда он поднимается на задние лапы. Я очам не верил. Ежели и не медведя я увидал, то во всяком случае что-то огромное, темное, шершавое Не успел я еще сообразить, что б это могло быть, как вдруг раздался внизу неистовый стук.

Казалось, что-то совершенно неожиданное, что-то ужасное ввалилось в наш дом. Поднялась суета, беготня В дверях гостиной, лицом ко мне, стояла как вкопанная моя матушка; за ней показывалось несколько испуганных дамских лиц; дворецкий, два лакея, казачок с раскрытыми от изумления ртами — тискались у двери в переднюю; а среди столовой, покрытое грязюкой, растрепанное, растерзанное, мокрое — мокрое до того, что пар поднимался кругом и вода струйками бежала по полу, — стояло на коленях, грузно колыхаясь и как бы замирая, то самое чудовище, которое в моих очах промчалось через двор!

И кто же был это чудовище? Я зашел сбоку и увидал — не лицо его, а голову, которую он обхватил ладонями по слепленным грязюкой волосам. Он дышал тяжело, судорожно; что-то даже клокотало в его груди — и на всей данной забрызганной черной массе лишь и можно было различить явственно, что крошечные, дико блуждавшие белки глаз. Он был ужасен! Вспомнился мне сановник, которого он некогда оборвал за сопоставление с мастодонтом.

Действительно: таковой вид обязано было иметь допотопное животное, лишь что спасшееся от другого, сильнейшего зверька, напавшего на него посреди вековечного ила первобытных болот. Господи, боже милостивый! Да ты на человека не похож.

Встань, сядь по последней мере А вы, — обратилась она к горничным, — поскорей сбегайте за полотенцами. Да нет ли какого сухого платья? Родные дочери из моего же родного пепелища Экой грех! Она перекрестилась. Лишь встань ты, Мартын Петрович, сделай милость! Две горничные вошли с полотенцами и тормознули перед Харловым.

Видно было, что они и придумать не могли, как им приступиться к такой уйме грязищи. Головка Сувенира высунулась из-за двери и исчезла. Харлов приподнялся Дворецкий желал было ему посодействовать, но лишь руку замарал и, встряхивая пальцами, отступил к двери. Переваливаясь и шатаясь, Харлов добрался до стула и сел. Горничные снова приблизились к нему с полотенцами, но он отстранил их движением руки и от одеяла отказался.

Вообщем, матушка сама не стала настаивать: обсушить Харлова, разумеется, не было возможности; лишь следы его на полу наскоро подтерли. Гордость погубила меня, не ужаснее царя Навуходоносора. Задумывался я: не обидел меня господь бог умом-разумом; если я что решил — стало, так и следует А здесь ужас погибели подошел Совсем я сбился! Покажу, дескать, я напоследках силу да власть свою! Награжу — а они должны по гроб ощущать Харлов вдруг весь всколыхался Как пса паршивого выгнали из дому вон!

Вот их какова благодарность! И вытерпел я по причине Чтоб не говорили неприятели мои лютые: вот, дескать, старенькый дурак, сейчас кается; да и вы, боярыня, помните, меня предостерегали: локтя, дескать, собственного не укусишь! Вот я и вытерпел Лишь сейчас прихожу я к для себя в комнату, а уж она занята — и постельку мою в чулан выкинули! Можешь-де и там спать; тебя и так за милость терпят; нам-де твоя комната нужна для хозяйства.

И это мне говорит — кто же? Володька Слёткин, смерд, паскуд Не глядел бы на свет божий! Оттого я и к для вас, матушка, поехать не захотел — от этого от самого от стыда, от страму! Ведь я, матушка моя, всё перепробовал: и лаской, и опасностью, и усовещивал-то их, и что уж!

И всё понапрасну! И всё-то я терпел! Сначалу-то, на первых-то порах, не такие у меня мысли были: возьму, дескать, перебью,. Будут знать! Ну, а позже — покорился! Крест, думаю, мне послан; к погибели, означает, приготовиться нужно. И вдруг сейчас, как пса! И кто же? А что вы о дочерях спрашивать изволили, то разве в их есть какая своя воля? Володькины холопки! Ужаснее Анны! Вся, как есть, совершенно в Володькины руки отдалась. По той причине она и вашему солдату-то отказала.

По его, по Володькину, приказу. Анне — видимое дело — следовало бы обидеться, да она и вытерпеть сестры не может, а покоряется! Околдовал, проклятый! Да ей же, Анне, вишь, мыслить приятно, что вот, дескать, ты, Евлампия, какая постоянно была гордая, а сейчас вон что из тебя стало!.. Боже мой, боже! Матушка с беспокойством поглядела на меня. Я отошел чуть-чуть в сторону, из предосторожности, как бы меня не отправили Кто мог это ждать от него!

Не могу, сударыня! Ведь я им всё, всё отдал! И к тому же совесть меня замучила. Ведь ты перед богом за их ответчик! Вот когда для тебя отливаются их слезки! Эти все грехи я на душу взял, совестью для деток пожертвовал, а мне за это шиш! Из дому меня пинком, как пса! В головушке помутилось, по сердечку как ножиком Ну, или его зарезать, или из дому вон!..

Вот я и побежал к для вас, благодетельница моя, Наталья Николаевна И куды ж мне было голову приклонить? А здесь дождик, слякоть Я, может, раз 20 упал! И сейчас Что ты пол-то замарал? Эка важность! А я вот какое желаю для тебя предложение сделать. Отведут тебя сейчас в необыкновенную комнату, кровать дадут чистую — ты разденься, помойся, да приляг и усни Не заснуть мне! Ведь меня, как тварь непотребную Не унывай, компаньон старинный!

Ежели тебя из твоего дома выгнали, в моем доме ты постоянно отыщешь для себя приют Я ведь не забыла, что ты мне жизнь выручил. Пока приведи ты себя в порядок — а основное, усни. Отведи ты Мартына Петровича в зеленоватый кабинет покойного барина, — обратилась матушка к дворецкому, — и что он лишь востребует, чтоб сию минутку было! Платьице его отдай приказ высушить и вычистить, а белье, какое пригодится, спроси у кастелянши — слышишь?

Вслед за ним и я выскользнул из комнаты. Дворецкий привел Харлова в зеленоватый кабинет и тотчас побежал за кастеляншей, так как белья на постели не оказалось. Сувенир, встретивший нас в передней и вкупе с нами вскочивший в кабинет, немедля принялся, с кривляньем и смехом, крутиться около Харлова, который, слегка расставив руки и ноги, в раздумье тормознул среди комнаты.

Вода всё еще продолжала течь с него. Вшед Харлус! Каковой он есть? Можешь его признать? Ваше сиятельство, пожалуйте ручку! Отчего это на вас темные перчатки? Что Мартын Харлов, что Сувенир проходимец — сейчас всё едино!

Подачками тоже кормиться будет! Возьмут корку хлеба завалящую, что собака нюхала, да прочь пошла На, дескать, кушай! Не подступай, дескать, зашибу! А как именье свое от огромного мозга стал отдавать да разделять — куды раскудахтался! Не наградил? Я, быть может, лучше бы восчувствовал! И означает, правду я говорил, что посадят его голой спиной Харлов всё не трогался; казалось, он лишь сейчас начинал ощущать, до какой степени всё на нем было мокро, и ожидал, когда это с него всё снимут.

Но дворецкий не ворачивался. То-то вот и есть: с мерзлых мародеров портки стащить — это наше дело; а как девка на нас ногой притопнет, у нас у самих душа в портки Харлов искоса поглядел на Сувенира; он до того мгновенья как будто и присутствия его не замечал, и лишь возглас мой возбудил его внимание. Голыш, а куражится! Где ваш кров сейчас, вы лучше мне скажите, вы всё им хвастались?

У меня, мол, кров есть, а ты бескровный! Наследственный, мол, мой кров! Далось же Сувениру это слово! Но он продолжал трещать и всё прыгал да шмыгал около самого Харлова А дворецкий с кастеляншей всё не шли! Мне жутко становилось. Я начинал замечать, что Харлов, который в течение разговора с моей матушкой равномерно стихал и даже под конец, по-видимому, помирился с собственной участью, опять стал раздражаться: он задышал быстрее, под ушами у него вдруг как будто припухло, пальцы зашевелились, глаза опять забегали посреди черной маски забрызганного лица А дочки ваши, с зятьком вашим, Владимиром Васильевичем, под вашим кровом над вами потешаются.

И хоть бы вы их, по обещанию, прокляли! И на это вас не хватило! Да и куда для вас с Владимиром Васильевичем тягаться? Еще Володькой его называли! Какой он для вас Володька? Он — Владимир Васильевич, государь Слёткин, помещик, барин, а ты — кто такой? Неистовый рев заглушил речь Сувенира Харлова взорвало. Кулаки его сжались и поднялись, лицо посинело, пена показалась на истресканных губках, он задрожал от ярости.

Я их не прокляну Им это нипочем! А кров Выяснят они Мартына Харлова! Не пропала еще моя сила! Выяснят, как нужно мной издеваться!.. Не будет у их крова! Я обомлел; я отроду не бывал очевидцем такового непомерного гнева. Не человек, одичавший зверек метался предо мною!

Я обомлел Кубарем проехался он по двору и исчез за воротами. Матушка страшно рассердилась, когда дворецкий пришел с смущенным видом доложить о новейшей и неожиданной отлучке Мартына Петровича. Он не осмелился утаить причину данной отлучки; я принужден был подтвердить его слова. Знаю я твое чичас! Позже она позвонила, повелела позвать Квицинского и дала ему приказ: немедля отправиться с экипажем в Еськово, во что бы то ни стало найти Мартына Петровича и привезти его.

Мрачный поляк молча наклонил голову и вышел. Я недоумевал; я никак не мог осознать, почему Харлов, практически без ропота переносивший оскорбления, нанесенные ему домашними, не мог справиться с собою и не перенес насмешек и шпилек такового жалкого существа, каковой был Сувенир. Я не знал еще тогда, какая нестерпимая горечь может другой раз заключаться в пустом упреке, даже когда он исходит из презренных уст Ненавистное имя Слёткина, произнесенное Сувениром; свалилось искрою в порох; наболевшее место не выдержало этого крайнего укола.

Прошло около часа. Коляска наша въехала на двор; но в ней посиживал наш управляющий один. А матушка ему сказала: «Без него не являйтесь! Лицо его являло вид расстроенный, что с ним практически никогда не бывало. Я тотчас спустился вниз и по его пятам пошел в гостиную.

Тургенев конопля гидра сайт продаж

Иван Сергеевич Тургенев. Часы. аудиокнига.

SIMILAR A TOR BROWSER HYDRARUZXPNEW4AF

Мешки для мусора на 50-60-70 л. Мешки для мусора на 90 120. Мешки для мусора на 30-35-40 л.

Картина была чудесная: около огней дрожало и как как будто замирало, упираясь в темноту, круглое красное отражение; пламя, вспыхивая, время от времени забрасывало за черту того круга скорые отблески; узкий язык света лизнёт голые сучья лозняка и разом исчезнет; острые, длинноватые тени, врываясь на мгновенье, в свою очередь, добегали до самых огоньков: мрак боролся со светом.

Время от времени, когда пламя горело слабее и кружок света суживался, из надвинувшейся тьмы в один момент выставлялась лошадиная голова, гнедая с зигзагообразной проточиной, либо вся белоснежная, пристально и глупо смотрела на нас, проворно жуя длинноватую травку, и, опять опускаясь, тотчас пряталась.

Лишь слышно было, как она продолжала жевать и отфыркивалась. Из освещенного места тяжело рассмотреть, что делается в потёмках, и поэтому поблизости всё казалось задёрнутым практически чёрной завесой: но дальше к небосклону длинноватыми пятнами смутно показывались бугры и леса. Тёмное, незапятнанное небо торжественно и необъятно высоко стояло над нами со всем своим загадочным великолепием.

Сладко смущалась грудь, вдыхая тот особый томительный и свежайший запах - запах российской летней ночи. Кругом не слышалось практически никакого шума. Только время от времени в близкой реке с внезапной звучностью плеснёт крупная рыба, и прибрежный тростник слабо зашумит, чуть поколебленный набежавшей волной Одни огоньки тихонько пощелкивали. Мальчишки посиживали вокруг их; здесь же посиживали и те две собаки, которым так было захотелось меня съесть. Они ещё долго не могли примириться с моим присутствием и, сонливо щурясь и косясь на огонь, время от времени рычали с необычным чувством собственного плюсы, сначала рычали, а позже слегка визжали, как бы сожалея о невозможности исполнить своё желанье.

Всех мальчишек было пять: Федя, Павлуша, Илюша,. Костя и Ваня. Из их дискуссий я вызнал их имена и хочет сейчас же познакомить с ними читателя. Первому, старшему из всех, Феде, вы бы дали лет четырнадцать. Это был стройный мальчишка, с прекрасными и тонкими, незначительно маленькими чертами лица, кудрявыми белыми волосами, светлыми очами и неизменной полувесёлой, полурассеянной ухмылкой.

Он принадлежал, по всем приметам, к богатой семье и выехал-то в поле не по нужде, а так, для забавы. На нём была пёстрая ситцевая рубашка с жёлтой каёмкой; маленький новейший армячок, надетый внакидку, чуток держался на его узких плечиках; на голубеньком поясе висел гребешок.

Сапоги его с низкими голенищами были, точно, его сапоги - не отцовские. У второго мальчугана, Павлуши, волосы были всклоченные, чёрные, глаза сероватые, скулы широкие, лицо бледное, рябое, рот большой, но верный, вся голова большущая, как говорится, с пивной котёл, тело приземистое, неуклюжее. Малый был неказистый,- что и говорить! Одеждой собственной он щеголять не мог: вся она состояла из обычной замашной рубахи1 да из заплатанных портов.

Лицо третьего, Илюши, было достаточно незначительно: горбоносое, вытянутое, подслеповатое, оно выражало какую-то тупую, болезненную заботливость; сжатые губки его не шевелились, сдвинутые брови не расползались - он как будто всё щурился от огня. Его жёлтые, практически белоснежные волосы торчали наточенными косицами из-под низенькой войлочной шапочки, которую он обеими руками то и дело надвигал для себя на уши.

На нём были новейшие лапти и онучи2; толстая верёвка, три раза перевитая вокруг стана, кропотливо стягивала его опрятную чёрную свитку. И ему, и Павлуше на вид было не наиболее 12-ти лет. Четвёртый, Костя, мальчишка лет 10, возбуждал моё любопытство своим задумчивым и грустным взглядом. Всё лицо его было невелико, худо, в веснушках, книзу заострено, как у белки; губки чуть было можно различить; но странноватое воспоминание производили его огромные чёрные, водянистым блеском блестевшие глаза: они, казалось, желали что-то высказать, для что на языке,- на его языке по последней мере,- не было слов.

Он был малеханького роста, сложенья тщедушного и одет достаточно бедно. Крайнего, Ваню, я сначала было и не заметил: он лежал на земле смирнёхонько, прикорнув под угловатую рогожу, и лишь время от времени выставлял из-под неё свою русую кудрявую головку.

Этому мальчугану было всего лет семь. Итак, я лежал под кустом в стороне и посматривал на мальчишек. Маленькой котёльчик висел над одним из огней; в нём варились «картошки». Павлуша следил за ним и, стоя на коленках, тыкал щепкой в закипавшую воду. Федя лежал, опершись на локоть и раскинув полы собственного армяка.

Илюша посиживал рядом с Костей и всё так же напряжённо щурился. Костя понурил незначительно голову и глядел куда-то вдаль. Ваня не шевелился под собственной рогожей. Я притворился спящим. Понемногу мальчишки снова разговорились. Сначала они покалякали о том о сём, о завтрашних работах, о лошадях; но вдруг Федя обратился к Илюше и, как бы возобновляя прерванный разговор, спросил его:.

Да и не я один. Пришлось нам с братом Авдюшкой, да с Фёдором Михеевским, да с Ивашкой Косым, да с остальным Ивашкой, что с Бардовых Бугров, да ещё с Ивашкой Сухоруковым, да ещё были там остальные ребятки, всех было нас, ребяток, человек 10 - как есть вся смена; но а пришлось нам в рольне заночевать, то есть не то, чтоб так пришлось, а Назаров, надсмотрщик, запретил: говорит, «что, дескать, для вас, ребяткам, домой таскаться; завтра работы много, так вы, ребятки, домой не ходите». Вот мы остались и лежим все совместно, и зачал Авдюшка говорить, что, дескать, ребята, ну, как домовой придёт?..

И не успел он, Авдей-то, проговорить, как вдруг кто-то над головами у нас и входил, но а лежали-то мы внизу, а входил он наверху, у колеса. Слышим мы: прогуливается, доски под ним так и гнутся, так и трещат; вот прошёл он через наши головы; вода вдруг по колесу как зашумит, зашумит; застучит, застучит колесо, завертится; но а заставки у дворца-то спущены. Дивимся мы: кто ж это их поднял, что вода пошла: но колесо повертелось, повертелось да и стало.

Пошёл тот снова к двери наверху да по лестнице спущаться стал, и так слушается, как будто не торопится; ступени под ним так даже и стонут Ну, подошёл тот к нашей двери, подождал, подождал,- дверь вдруг вся так и распахнулась. Всполохнулись мы, смотрим - ничего Вдруг, глядь, у 1-го чана форма 2 зашевелилась, поднялась, окунулась, походила, походила так по воздуху, как будто кто ею полоскал, да и снова на место.

Позже у другого чана крюк снялся с гвоздя да снова на гвоздь; позже как будто кто-то к двери пошёл, да вдруг как закашляет, как заперхает, как будто овца какая, да зычно так. Мы все так ворохом и упали, друг под дружку полезли Уж как же мы напужались о ту пору! Вишь, плеснула,- прибавил он, повернув лицо в направлении реки,- обязано быть, щука А вон звёздочка покатилась.

Вот отчего он таковой невесёлый: пошёл он раз, тятенька говорил, пошёл он, братцы мои, в лес по орешки. Вот, пошёл он в лес по орешки, да и заблудился; зашёл, бог знает, куда зашёл. Уж он прогуливался, прогуливался, братцы мои,- нет! Вот и присел он под дерево; давай, дескать, дождусь утра,- присел и задремал.

Вот задремал и слышит вдруг, кто-то его зовёт. Глядит - никого. Он снова задремал - снова зовут. Он снова глядит, глядит: а перед ним на ветке русалка посиживает, качается и его к для себя зовёт, а сама помирает со смеху, смеётся А месяц-то светит сильно, так сильно,. Примечание И.

Вот зовёт она его, и таковая вся сама светленькая, беленькая посиживает на ветке, как будто плотичка какая либо пескарь,- а то вот ещё карась бывает таковой белесоватый, серебряный Гаврила-то, плотник, так и обмер, братцы мои, а она, знай, хохочет да его к для себя так рукою зовёт. Уж Гаврила было и встал, послушался было русалки, братцы мои, да, знать, господь его надоумил: положил-таки на себя крест А уж как ему было тяжело крест-то класть, братцы мои; говорит: рука просто как каменная, не ворочается.

Ах, ты этакой, а!.. Вот, как положил он крест, братцы мои, русалочка-то и смеяться не стала, да вдруг как зарыдает Рыдает она, братцы мои, глаза волосами утирает, а волоса у неё зелёные, что твоя конопля. Вот посмотрел, посмотрел на неё Гаврила, да и стал её спрашивать: «Чего ты, лесное зелье плачешь? Здесь она, братцы мои, пропала, а Гавриле тотчас и по-нятственно стало, как ему из лесу, то есть, выйти А лишь с тех пор вот он всё невесёлый прогуливается.

Пощекотать она его желала, вот что она желала. Это ихнее дело, этих русалок-то. Все смолкли. Вдруг, кое-где в отдалении, раздался протяжный, звенящий, практически стенящий звук, один из тех непонятных ночных звуков, которые появляются время от времени посреди глубочайшей тишины, поднимаются, стоят в воздухе и медлительно разносятся, в конце концов, как бы замирая.

Прислушаешься,- и как как будто нет ничего, а звенит. Казалось, кто-то долго, долго прокричал под самым небосклоном, кто-то иной как как будто отозвался ему в лесу узким, острым смехом, и слабенький, шипящий свист промчался по реке. Мальчишки переглянулись, вздрогнули Посмотрите-ка, картошки сварились.

Все пододвинулись к котёльчику и начали есть дымящийся картофель; один Ваня не шевельнулся. Вот уж нечистое место, так нечистое, и глухое такое. Кругом всё такие буераки, овраги, а в оврагах всё казюли водются. Ты, может быть, Федя, не знаешь, а лишь там у нас утопленник похоронен; а утопился он давным-давно, как пруд ещё был глубок; лишь могилка его ещё видна, да и та чуток видна: так - бугорочек Вот, на днях, зовёт приказчик псаря Ермила; говорит: ступай, дескать, Ермил, на пошту. Ермил у нас завсегда на пошту ездит; собак-то он всех собственных поморил: не живут они у него отчего-то, так-таки никогда и не жили, а псарь он неплохой, всем взял.

Вот поехал Ермил за поштой, да и замешкался в городке, но а едет назад уж он хмелён. А ночь, и светлая ночь: месяц светит Вот и едет Ермил через плотину; таковая уж его дорога вышла. Едет он так, псарь Ермил, и видит: у утопленника на могиле барашек, белоснежный таковой, кудрявый, хорошенький похаживает. Вот и задумывается Ермил:- Сем возьму его, что ему так пропадать, да и слез, и взял его на руки Но а барашек - ничего. Вот идёт Ермил к лошадки, а лошадка от него таращится, храпит, головой трясёт; но он её отпрукал, сел на неё с барашком и поехал опять: барашка перед собой держит.

Глядит он на него, и барашек ему прямо в глаза так и глядит. Жутко ему стало, Ермилу-то, псарю: что, дескать, не помню я, чтоб так бараны кому в глаза смотрели; но ничего; стал он его так по шерсти разглаживать, говорит: «Бяша, бяша! Не успел рассказчик произнести это крайнее слово, каквдруг обе собаки разом поднялись, с судорожным лаем ринулись прочь от огня и пропали во мраке. Все мальчишки перепугались. Ваня выскочил из-под собственной рогожи, Павлуша с кликом бросился вслед за собаками.

Лай их быстро удалялся Послышалась неспокойная беготня встревоженного табуна. Павлуша громко кричал: «Серый! Прошло ещё мало времени; мальчишки с недоумением переглядывались, как бы выжидая, что-то будет В один момент раздался топот скачущей лошади; круто тормознула она у самого костра, и, уцепившись за гриву, проворно спрыгнул с неё Павлуша.

Обе собаки также вскочили в кружок света и тотчас сели, высунув красноватые языки. Я задумывался, волк,- прибавил он флегмантичным голосом, проворно дыша всей грудью. Я невольно полюбовался Павлушей. Он был чрезвычайно неплох в это мгновенье. Его некрасивое лицо, оживлённое стремительной ездой, горело смелой удалью и твёрдой решимостью.

Без хворостинки в руке, ночкой, он, нимало не колеблясь, поскакал один на волка. Он снова прикорнул перед огнём. Садясь на землю, уронил он руку на лохматый затылок одной из собак, и долго не поворачивало головы обрадованное животное, с признательной гордостью поглядывая сбоку на Павлушу. А точно, я слышал, это место у вас нечистое.

Ещё бы! Там не раз, молвят, старенького барина видали - покойного барина! Прогуливается, молвят, в кафтане долгополом, и всё это так охает, чего-то на земле отыскивает. Его раз дедушка Трофимыч повстречал: «Что, дескать, батюшка Иван Иваныч, изволишь находить на земле? Да так глухо говорит, глухо: - разрыв-травы. Давит, говорит, могила давит, Трофимыч:. Стоит лишь ночкой сесть на паперть3 на церковную да всё на дорогу глядеть. Те и пойдут мимо тебя по дороге, кому, то есть, умирать в том году.

Вот у нас в прошедшем году баба Ульяна на паперть прогуливалась. Как же. Перво-наперво она посиживала долго-долго, никого не видала и не слыхала Вдруг, глядит идёт по дорожке мальчишка в одной рубашонке. Она понравилась - Ивашка Федосеев идёт Идёт и головушки не подымает А выяснила его Ульяна Но а позже смотрит: баба идёт Она вглядываться, вглядываться,- ах ты, господи! Все снова притихли. Павел бросил горсть сухих сучьев на огонь.

Резко зачернелись они на в один момент вспыхнувшем пламени, затрещали, задымились и отправь коробиться, приподнимая обожжённые концы. Отраженье света стукнуло, резко дрожа, во все стороны, в особенности наверх. Вдруг откуда ни возьмись белоснежный голубок,- налетел прямо в это отраженье, пугливо повертелся на одном месте, весь обливаясь горячим блеском, и исчез, звеня крылами. Барин-то наш, хоша и толковал нам на-предки, что, мол, будет для вас предвиденье, а как затемнело, сам, молвят, так перетрусился, что на поди.

А на дворовой избе баба стряпуха, так та, как лишь затемнело, слышь, взяла да ухватом все горшки перебила в печи: «Кому сейчас есть,- говорит,- пришло светопреставление». Так шти и потекли. А у нас на деревне такие, брат, слухи прогуливались, что, дескать, белоснежные волки по земле побегут, людей есть будут, плотоядная птица полетит, а то и самого Тришку 2 увидят. Сидни же у вас в деревне посиживают, вот уж точно сидни.

Тришка - эвто будет таковой человек умопомрачительный, который придёт; а придёт он таковой умопомрачительный человек, что его и взять нельзя будет, и ничего ему сделать нельзя будет: таковой уж будет умопомрачительный человек. Захочут его, к примеру, взять хрестьяне: выдут на него с дубьём, оцепят его, но а он им глаза отведет - так отведёт им глаза, что они же сами друг друга побьют. В острог его поса-дют, например,- он попросит водицы выпить в ковшике: ему принесут ковшик, а он нырнёт туда, да и поминай как звали.

Цепи на него наденут, а он в ладошки затрепещется - они с него так и попадают. Ну, и будет ходить этот Тришка по сёлам да по городам: и будет этот Тришка, лукавый человек, соблазнять люд християнский Уж таковой он будет умопомрачительный, лукавый человек. Вот его-то и ожидали у нас.

Говорили старики, что вот, дескать, как лишь предвиденье небесное зачнётся, так Тришка и придёт. Вот и зачалось предвиденье. Высыпал весь люд на улицу, в поле, ждёт, что будет. А у нас, вы понимаете, место видное, привольное. Глядят - вдруг от Слободки с горы идёт некий человек, таковой мудрёный, голова таковая умопомрачительная. Все как крикнут: «Ой, Тришка идёт! Предводитель наш в канаву залез; старостиха в подворотне застряла, благим матом орет, свою же дворовую собаку так запужала, что та с цепи долой, да через плетень, да в лес; а Кузькин отец, Дорофеич, вскочил в овёс, присел, да и давай орать перепелом: «Авось, дескать, хоть птицу-то неприятель, душегубец, пожалеет».

Таково-то все переполошились! А человек-то это шёл наш бочар, Вавила: жбан для себя новейший купил, да на голову пустой жбан и надел. Все мальчишки засмеялись и снова приумолкли на мгновенье, как это нередко случается с людьми, разговаривающими на открытом воздухе.

Я посмотрел кругом: торжественно и царственно стояла ночь; сырую свежесть позднего вечера сменила полуночная сухая теплынь, и ещё долго было ей лежать мягеньким пологом на заснувших полях; ещё много времени оставалось до первого лепета, до первых шорохов и шелестов утра, до первых росинок зари.

Луны не было на небе; она в ту пору поздно всходила. Бесчисленные золотые звёзды, казалось, тихо текли все, наперерыв мерцая, по направлению Млечного Пути, и, право, смотря на их, вы как как будто смутно ощущали сами стремительный, безостановочный бег земли.

Странноватый, резкий, больной вопль раздался вдруг два раза сряду над рекой и, спустя несколько мгновений, повторился уже дальше Костя вздрогнул Шёл я из Каменной гряды в Шаш-кино; а шёл сначала всё нашим орешником, а позже лужком пошёл - знаешь, там, где он сугибелью выходит,- там, ведь, есть бучило 2; знаешь, оно ещё всё камышом заросло; вот пошёл я мимо этого бучила, братцы мои, и вдруг из того-то бучила как застонет кто-то, да так жалостливо-жалостливо: у-у Ужас таковой меня взял, братцы мои: время-то позже, да и го-.

Ну, нет, это не лягушки Цапля снова прокричала над рекой. Эк её! Вот на днях он у нас мужичка обошёл: водил, водил его по лесу, и всё вокруг одной поляны Едва-те к свету домой достигнул. Говорит, таковой стоит большой, большой, тёмный, скутанный, так как будто за деревом, хорошо не разберёшь, как будто от месяца скрывается, и глядит, глядит глазищами-то, моргает ими, моргает Он выставил своё свежее лицо из-под рогожи, опёрся на кулачок и медлительно поднял наверх свои огромные тихие глаза.

И Лаврецкий закрыл глаза. Уснуть он не мог, но опустился в дремотное дорожное онемение. Образы прошедшего по-прежнему, не спеша, поднимались, всплывали в его душе, мешаясь и путаясь с иными представлениями. Лаврецкий, бог знает почему, стал мыслить о Роберте Пиле Голова его скользила набок, он открывал глаза Те же поля, те же степные виды; стертые подковы пристяжных попеременно сверкают через волнистую пыль; рубашка ямщика, желтоватая, с красноватыми ластовицами, надувается от ветра Тарантас толкнуло: Лаврецкий выпрямился и обширно раскрыл глаза.

Перед ним на пригорке тянулась маленькая деревенька; незначительно на право показывался ветхий господский домик с закрытыми ставнями и кривым крылечком; по широкому двору, от самых ворот, росла крапива, зеленоватая и густая, как конопля; здесь же стоял дубовый, еще крепкий амбарчик.

Это было Васильевское. Ямщик повернул к воротам, приостановил лошадей; лакей Лаврецкого приподнялся на козлах и, как бы готовясь соскочить, закричал: «Гей! Раздался сиплый, глухой лай, но даже собаки не показалось; лакей опять приготовился соскочить и опять закричал: «Гей! Повторился дряблый лай, и, спустя мгновенье, на двор, непонятно откуда, выбежал человек в нанковом кафтане с белоснежной как снег головой; он поглядел, защищая глаза от солнца, на тарантас, стукнул себя вдруг обеими руками по ляжкам, сначала мало заметался на месте, позже бросился отворять ворота.

Тарантас въехал на двор, шурша колесами по крапиве, и тормознул перед крыльцом. Белоголовый человек, очень, по-видимому, юркий, уже стоял, обширно и криво расставив ноги, на крайней ступени, отстегнул передок, судорожно дернув наверх кожу, и, помогая барину спуститься на землю, поцеловал у него руку. Ты жив еще? Старик молча поклонился и побежал за ключами. Пока он бегал, ямщик посиживал бездвижно, сбочась и посматривая на запертую дверь; а лакей Лаврецкого как спрыгнул, так и остался в красочной позе, закинув одну руку на козлы.

Старик принес ключи и, без всякой нужды изгибаясь, как змея, высоко поднимая локти, отпер дверь, посторонился и снова поклонился в пояс. РФ», Обратная связь. На главную Все создатели. Дворянское гнездо 19 стр.

Тургенев конопля как собрать семечки конопли

Иван Сергеевич Тургенев. Певцы. аудиокнига.

Следующая статья тор или i2p браузеры hydra2web

Другие материалы по теме

  • Datadirectory c tor browser data tor hyrda вход
  • Скачать тор браузер на андроид на русском gidra
  • Наркотики ру
  • Tor browser not connecting to network gidra
  • Комментарии

    Добавить комментарий

    Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *